Жизнь души – Огонь, вода, и медные трубы

 

<<Свой среди чужих, чужой среди своих>> | <<Политика и церковь>>

Прием самолета с гуманитарной помощью лишил сна не только меня, но и всю семью.  Количество недругов и внутри церкви, и в городе нарастало в геометрической пропорции. В нашем доме на Посадской раздавались бесцеремонные анонимные звонки с требованиями продуктов и средств гигиены. Меня удивляло как звонившие узнали мой телефон. Даже подруга детства, которую я не видела несколько лет, вдруг объявилась у дверей с настойчивой просьбой выделить ей мыло.

«Нина! Я не магазин!» Никакие доводы, что гуманитарная помощь распределяется не мной, а церковным комитетом, не помогали. Логика Нинки – она была дочкой директора кафе – была советской: ты пастор, у тебя должно быть все.

“Я знаю, что церковь получила мыло! Мне мыло нужнее, чем другим! Я руки мою чаще, чем другие!” В 90-е годы мыло было таким же дефицитом, как и зубная паста, и шампунь. А церковь получила и то, и другое.

Также думали и другие, считавшие себя лучше других: «Нам твои продукты не нужны! Мы тебя сами можем накормить! Нам шоколад нужен!»  Одни просили, другие с места в карьер угрожали: «Да чтобы ты сдохла! Мы знаем где твои дети учатся! Ты нас еще узнаешь!» Мне мама еще с детства говорила: “Не делай добра, не будет зла!” А мне дедушкины принципы больше нравились, но иногда становилось страшно.

Мы старались детей никуда не отпускать. Шестилетнего Павлика держали крепко за руку, а вот с дочкой было сложнее. Став старшеклассницей, Юля протестовала против какого-либо сопровождения, не понимая опасности. По дороге домой со службы я краем глаза наблюдала за медленно следующей за мной серой машиной без номеров.

Двайт, узнав про ситуацию, решил, что для безопасности нам нужно временно из города уехать. Так я с детьми и провела два месяца в Америке, выступая по церквям чтобы собрать деньги на церковь в Екатеринбурге.  Когда мы вернулись домой, страсти в городе поутихли, а вот в церкви, наоборот, завулканировали. Но по другой причине.

На время моего отсутствия Двайт пригласил пастора Клинтона Рабб заменить меня в Екатеринбурге. Богослужения приобрели сильный техасский колорит, и вскоре ресторанное пение под гитару и разговоры по душам вместо проповедей отвернули от церкви значительную часть прихожан, а те, кто остались, всего за два месяца, как губки, впитали в себя дух западного протестантизма. Все, что мы так тщательно создавали,  пытаясь возродить истинный дух российского методизма и соединить его с такой естественной для нас российской духовностью, привнося церковные песнопения, свечи и даже иконы, не просто кануло в небытие, но было отвергнуто. Наше богослужение было осмеяно, как нечто патриархальное и устаревшее.  Создалось такое впечатление, что Клинтон Рабб задался целью подогнать российский методизм под техасские стандарты. К счастью, большинство моих прихожан были уже способны отличить истинное от ложного и просто ушли.

Оставшиеся  несколько десятков прихожан радикально переделали службу и, приехав из Америки, я своей церкви не узнала. Совсем недавно мои прихожане не расходились после окончания службы, им не хватало духовной пищи, и они были готовы продолжать служение часами, а тут все стало, как в Макдональдсе: стандартные короткие молитвы, стандартные короткие проповеди и стандартные песенки в стиле кантри. Сам же пастор, в джинсах и ковбойской соломенной шляпе, ставил правую ногу в остроносом ковбойском сапоге на стул и, не отпуская гитары, сыпал шутками и прибаутками. Пришлась по душе и библейская истина, поданная АМЕРИКАНЦЕМ, как директива: «Кто был последним станет первым, кто был первым станет последним!» (Матвей 20:16). С этими словами они меня и встретили.

Некоторые из моих лидеров съездили в Австрию на Европейскую конференцию, где встретились с Рюдигером Минором. Каким-то удивительным образом христианство слетело с моих прихожан, как сухие осенние листья: они продемонстрировали так называемый “типичный синдром советских граждан за рубежом”. Каждый стал думать только о себе. Когда мы еще весной формировали группу, старались включить достаточно переводчиков. Тут же, на чужой земле, на все просьбы своих собратьев что-то перевести, англо- и немецко-говорящие отрезали: “Нам самим не хватает времени установить контакты. Надо было раньше языки учить!”  Там, в Австрии, мои прихожане погрузились в другую модель богослужений и присоединив свой новый опыт к техасскому, зароптали.

«У нас неправильная церковь!» – так встретили меня в родной церкви по моему возвращению из Америки.

Некоторые прихожане открыто нападали: «Лидия! Мы теперь узнали настоящий методизм! Ты нас неправильно учишь! Мы хотим методизм Клинтона Рабба! Даже европейский методизм совсем другой! Если не американский, то дай нам европейский!» Дистанция с моими лидерами ранила, отбросив всю церковь на два года назад, когда мы только начинали. Я углубилась в Книгу Дисциплин – устав и учение методистской церкви, но как ее применить к моей уникальной ситуации не было ясно.

Практически пришлось все начинать сначала – но что бы я ни предпринимала, прежний энтузиазм никак не удавалось разжечь. Мои лидеры неустанно цитировали своего нового епископа, который им звонил из Германии по телефону, давая им инструкции. Мне же он не звонил. В октябре 1992 года во время первой же службы пять лидеров встали и заявили о своем выходе из церкви. Я нашла в себе мудрость, и скрывая слезы, благословила с кафедры их решение, после чего они встали и прямо во время службы вышли из зала. Помню, что в той тишине огромного зала Дома Политпросвещения я поняла, что самое трудное это проповедовать, когда голос прерывается с каждым ударом сердца, когда не хватает воздуха, а мне надо во что бы то ни стало закончить службу, чтобы не показать свою слабость.

Лена Степанова, та самая Лена, с которой мы начали церковь в 1990 году, появилась на следующий же день в моем опустевшем кабинете и как-то обыденно бросила: “Мне нужно свое кресло в церкви!” Я тут же приподнялась с кресла и предложила:

“Возьми мое!”

Но Лена улыбнулась: “Мне твое кресло не нужно! Мне свое собственное нужно!”  Я предложила Лене подумать о служении.

Через неделю все пятеро снова сидели в зале, как ни в чем ни бывало, но свое возвращение громко не объявляли, как объявили свой уход, и в этом было что-то настораживающее. Не зная причины, трудно поставить диагноз, не зная диагноза исцеление невозможно. Но симптомы нарастали.

Больно видеть как моя церковь вдруг подхватила вирус критицизма, сплетен и негативизма. Прихожане вдруг стали больше говорить о деньгах для церкви, чем о нашей миссии. Родители из нашей церковной школы – нашей гордости – выразили мнение большинства : “Пастор Лидия должна почаще ездить в Америку и выступать, чтобы собирать больше денег для школы, а не может, пусть идет вагоны разгружает!”

Двайт приехал к нам со специальным визитом и помог с диагнозом: “Конфликты в церкви – естественны. Это болезнь роста. Каждая церковь через это проходит. Главное – помнить, почему вы вместе и какая у вас цель. Если вы переживете конфликт, ваша община станет еще сильнее”.

Расти вширь кружит голову от успеха, но пора было начать расти и в глубь. Наш духовный рост претерпевал первый тест – проверку не только огнем и водой, но и медными трубами. Проверка славой была намного трудней, чем даже угрозы и трения: испытание славой и популярностью было дано нам свыше и оказалось трудным не только для меня, но и для всей церкви. Мы хотели быть первыми, самыми большими, самыми быстрыми, и это опьяняло. Но наступило время отрезвления и переосмысления нашей миссии. Так мы начали заново познавать радость невидимого труда на Божьей ниве: навещая больных и одиноких, развивая маленькие домашние группы и помогая новым церквям расти.

Особенно активна стала наша молодежь. Дима Новомейский, Костя Рябов, Аня Савина и ее младший брат Ванечка, Юля Истомина, Юля Фомина и многие, многие другие подростки. Папа пригласил в церковь Лену Чудинову, ставшую скоро секретарем и переводчиком. Она сразу прижилась и в молодежной группе, а при этом благословила церковь своими увлекательными детскими службами. Сергей Бурменко стал видео-оператором, снимая каждую службу и не пропуская ни одно событие. Жизнь снова закипела, но совсем по-новому: ребята имели свое видение и свои подходы, и я дала им полную свободу. Опять же интуитивно. Какой все-таки дар эта интуиция, особенно когда так не хватает опыта! Молодежь стала собираться регулярно и вскоре проявила интерес в участии в богослужении. Дима и Костя стали незаурядными проповедниками. Пожилые прихожане сначала осторожничали, а потом признали новых лидеров. Мальчишки и девчонки работали в столовых, накрывая обеды для пожилых; выступали в больницах и интернатах. Их энтузиазм и верность заряжали и пробуждали надежду в отступивших.

Но приехавший к нам от Генерального Совета инструктор Джим Ваддл прочитал моим лидерам нравоучение: “Ваша церковь, как огромная горилла, расталкивает все растущие церкви локтями, в своем желании стать первой”. Мы возмутились: мы и так первые, нам ничего доказывать не надо, мы наоборот стараемся всем помочь!Так в Российской методистской церкви появилось первое предубеждение против моей церкви.

Так и жили: то радость, то слезы; то мы были в кучку, то врозь, но, как и в любой большой семьей, равнодушных не было. Церковь снова выдержала свое очередное испытание.

<<Свой среди чужих, чужой среди своих>> | <<Политика и церковь>>